bloody_icon (bloody_icon) wrote,
bloody_icon
bloody_icon

Category:
  • Mood:

Нигилист-невидимка-3 (окончание)


Это был известный читающей публике фельетонист и репортёр Ежов, подписывающийся также как Вульф, Волков и Двое Из Ларца, сотрудник множества санкт-петербургских и московских газет, по крещению православный, по убеждению атеист, по политическим взглядам — либеральных наклонностей социал-демократ. Перебирая товарищей, к которым можно приткнуться, Савинков о нём даже не вспомнил, хотя хорошо знал Ежова по правозащитной деятельности за свободы рабочего класса и нередко встречал на собраниях.
Прохожий цепко глянул и перестал сиять. Он замер, дёрнулся, словно вознамерившись пуститься наутёк, но продолжил путь, повесив голову и скукожившись. Савинков решил, что и Ежов его узнал, только соблюдает конспирацию, однако не хотел упускать подарок судьбы. Если в первом же встречном провидение послало знакомого, значит, доверило в личную собственность, смекнул голодный юрист. Теперь Ежов — законная добыча, надо только изловчиться и поймать.
Нужда придала динамичности. Савинков лучезарно улыбнулся и с восторгом крикнул:
— Вульф!
Прохожий втянул голову в плечи и демонстративно отвернулся.
— Ежов? Что за встреча!
Тот сделал вид, что не заметил. Поравнявшись, он попытался улизнуть, но Савинков крикнул громче и повелительнее:
— Ежов!
Бедняга обратил к нему узкую физию, стараясь не кукситься, изобразил гримаску радости, сбавил ход. Обменялись рукопожатиями.
— Борис, Борис, безумно рад тебя видеть, — грассируя не на французский и явно не на придворный лад, затарахтел репортёр. — Какими судьбами в Санкт-Петербурге? Ведь, если не ошибаюсь… — голос его упал, он так неопределённо махнул куда-то в сторону карельских лесов, что не осталось сомнений, в какие дали направлен вольный жест.
— Совершенно верно, камрад, — на немецкий манер, как между товарищами порой было свойственно, подтвердил Савинков. — Только теперь я здесь и надо срочно найти угол. Какую-нибудь тихую дачу, где не бывает полиции. Ты ведь туда идёшь, да? К графине?
Упоминание титула ввергло Ежова в смятение и досаду. Однако журналист сделал усилие и сменил вывеску на приветливую.
— Я купаться иду. Вот, решил окунуться, а потом на извозчика и в город, к свинцовым мерзостям жизни. Хочешь, пойдём вместе, потом я тебя с собой возьму до центра?
"Скользкий как налим, — с неудовольствием подумал Савинков. — Ладно, найдутся и на тебя рукавицы. Чёрта с два ты у меня сорвёшься".
— Идём, искупаемся, коли ты аж до Среднего озера добрался ради этого, — саркастически молвил Савинков. — Не хочу лишать тебя такого удовольствия. Я только что оттуда. Меня чухонец прогнал. Сущая скотина, пся крев. Стоит как чурбан, бельмесами луп-луп. Не будь таким же, камрад!
На физиономии репортёра отразилась борьба чувств и желаний. Такой быстрой смены выражений от зримого испуга через отрицание и колебание на жадный интерес Савинков ещё ни у кого не видел. Бешеная работа мысли отлилась в решение, после которого мимика раскрасила лицо репортёра во все цвета радости.
— Выставил за ворота? Ха-ха, он это может, — Ежов взял Савинкова под руку, повлёк к дому на холме. — Идём, идём, представлю тебя, если желаешь. Но час ранний, нам придётся обождать. Посидим на кухне, обскажешь свою историю как есть.
"Уже истории ссыльного на чужой кухне готов слушать. Эк ты быстро уговорился, камрад", — с новой для себя холодной рассудочностью подумал Савинков и сам удивился. В "Союзе борьбы" он видел от Ежова много вещей, хороших и разных, но, по большей части скорее разных, чем хороших. После ареста он никому не доверялся полностью. Правда, в эту минуту и выбора-то у него не было.
Он бежал из ссылки очертя голову. Прозябание в захолустной Вологде оказалось невыносимым для энергичного и мобильного интеллектуала. Переход на нелегальное положение был поступком отчаянным и переломным. Савинков со щекоткой в груди чувствовал, как стремительно меняется сам, и этим переменам нет конца. Впереди, с большой вероятностью, маячила тюрьма, которая сведёт преображение к известному результату. Но имелся шанс уйти за границу, и богатая, со связями графиня Морозова-Высоцкая, со времён "Народной воли" сочувствующая революционной борьбе пусть и не напрямую, чудилась ему самым коротким путём за кордон. К ней надо было попасть во что бы то ни стало. В компании с пронырливым журналистом преодолеть заслон в лице неуступчивого финна казалось легче.
"Мне тебя послал сам Бог", ­— хлебнувший горя молодой социалист был готов поверить в любые силы, присягнуть на верность кому или чему угодно, лишь бы вырваться из тюрьмы народов. В Варшаву, в Женеву, в Лондон — туда, где не крутит руки полиция. Где не сажают в клетку всего лишь за то, что хотел внести радикальные изменения в сложившийся веками политический строй России, совершенно искренне и ради народного блага, не помня себя и оставив убеждения предков. Где живут прогрессивно мыслящие люди, готовые помочь советом и поддержать деньгами. Где государственные чиновники не смотрят на тебя, как на вошь, а благожелательно собеседуют в ресторане и оплачивают счёт.
С гордо поднятой головой Савинков вернулся к дому на холме. Чухонец оказался тут как тут, его было слышно за версту. Перекурив, он занялся колкой дров. Поленья звонко разлетались с одного удара, эхо разносилось над озером.
— Привет, Юсси! ­— небрежно кинул Ежов в ответ на настороженное "хэи" и повёл Савинкова в обход дачи.
Обогнули загадочную пристройку, из которой торчала дымящая труба и доносился механический стук. Через заднюю дверь особняка вошли на кухню с английской плитой, обустроенную некогда с размахом, но заросшую хламом от лени и мшелоимства прислуги.
Простоволосая мрачноватая баба в переднике чистила картошку на краю большого стола и молча кивнула на пожелание доброго утра. От плиты несло жаром. Булькала на огне полуведёрная кастрюля. Отставленный к углу, тихо поскрипывал чайник. Было душно, но духмяно, пахло щами со свинятиной. У Савинкова выделилась слюна.
— Марья, подай нам чаю и к чаю чего-нибудь лёгкого, — распорядился Ежов, и Савинков понял, что сытый голодному не товарищ.
Согнав кухарку, журналист вольготно расположился за столом, закинул ногу на ногу, достал папироску, постучал по крышке портсигара, утрамбовывая табак.
"Как у себя дома", — Савинков опустился на жёсткий табурет, поставил к ногам саквояж, задвинул под стол, поёрзал.
Кухарка всё так же молча принесла аршинную французскую булку с хрустящей корочкой, жёсткую снаружи и божественно мягкую внутри, плошку топлёного коровьего масла и розеточку мёда.
— Рассказывай, друг мой ситный, какими судьбами?
Sans oreilles[1], — сказал Савинков, не надеясь, впрочем, что Ежов поймёт.
— Ой, да ладно, — отмахнулся репортёр, который догадался лишь, что когда баре разговаривают по-французски, они не хотят донести секреты до неуместной черни. — Марья никому не расскажет.
"Держать немую прислугу очень удобно", — подумал Савинков.
— Когда она жила в гареме турецкого султана, то по молодости лет и легкомыслию докучала всем своей болтовнёй. За это евнухи укоротили ей язык, перепилив тонкой шёлковой нитью, — словно угадав его мысли, доверительно поведал Ежов и обернулся к кухарке. — Правда, Марья?
— Твоими бы устами, — буркнула она без всякого почтения. — Который год в сераль меня сватаешь. Где он, твой султан?
"Вот и ведись с таким чёртом", — Савинков заново привыкал к столичной богеме, язвительной и пустословной.
Марья подала накрытый ватной купчихой заварочный чайник и потёртое ситечко. Поставила чашки Императорского фарфорового завода. Ежову без ручки, Савинкову — с обколотым краем. На блюдца не расщедрилась или от сервиза не уцелело. С твердокаменным видом вернулась к овощам на дальнем конце стола.
— Налетай, — Ежов закурил, предоставив гостю самому управляться.
Савинков с хрустом разломил французскую булку, умакнул ломоть в топлёное масло, зачерпнул краем мёда, набил рот и принялся жевать, запивая чаем.
Ежов наблюдал за ним, болтая ногой. Кальсонная завязка колыхалась возле каблука. Савинков прикипел к ней взглядом. На завязку многократно наступали, возможно, не первый день подряд. Из почерневшего конца торчали нитки. К горлу подступил ком. Он преодолел себя и стал рассказывать про вологодское сидение и живущих под надзором полиции товарищей, с которыми там водился.
— Если жизнь ставит нас в интересную позицию, значит, так от нас больше толку, — Ежов пристально смотрел на него. — Вот и ты переменился. Год назад ораторствовал на сходках, статьи писал, листовки раздавал, студентами командовал, а теперь, ишь ты, секретарь суда.
— Секретарь консультации присяжных. Бывший. Сейчас на нелегальном положении.
— На нелегальном… Привыкай, брат.
Ежов скособочился, порылся в кармане, достал дешёвенькие часы без цепочки.
— У Аполлинарии Львовны сейчас моцион будет. Я доложусь, а она уж как решит, — репортёр едва ли не подпрыгивал на месте от нетерпения.
— Я с тобой, — подхватился Савинков.
— Не пугай графиню, я сам! Ты отдохни с дороги. Съешь же ещё этих мягких французских булок, да выпей чаю, — принялся уговаривать Ежов.
"Заботливый какой", — Савинков не стал кочевряжиться, потому что не знал, когда в следующий раз придётся поесть.
Ожидание составляло изрядную долю подпольной работы. Бездействовать приходилось чаще, чем хотелось бы, из соображений хранения тайны. Сидеть тихо и не торопить события, чтобы они не обернулись против тебя. Ловить момент. Савинков наслушался об этом в ссылке. Годами обсуждать акцию, месяцами следить, а потом откладывать теракт в связи с изменением обстоятельств и начинать подготовку сызнова. Многие не выдерживали. Нервы сдавали и люди уходили насовсем. Или опускали руки и превращались в бесполезных демагогов, выгоревших изнутри и не способных на действие, для которых прежние убеждения сделались пустым звуком. Савинков встречал таких, омертвевших до полного безразличия ко всему и к себе лично. Были те, кто всю жизнь кропотливо планировал сложнейшие покушения, но так и не снискали лавров Халтурина.
Подпольная работа вхолостую казалась мучительнее вынужденной инертности в тюрьме. Переезд в Вологду стал издевательством чище тюрьмы. Привыкший к кипучей деятельности в столице Савинков жаждал авантюры. Больше дела! Он не хотел состариться, готовя теракты. В ссылке жили анархисты, чьи догмы и методы импонировали ему всё больше. За время вологодского сидения товарищи-марксисты опротивели до полного отторжения их суесловий и воззрений. "Да не уподоблюсь им вовек!" — однажды сказал, как отрезал, самому себе Савинков и начал готовиться к побегу.
"Привыкай, брат… — он побарабанил пальцами по столу. — Нет, врёшь, брат, — с весёлой злобой подумал он. — Привыкать я больше не буду. Сам привыкай! Засиделись тут по дачам. Помещица без поместья. Не революционная борьба, а сон в Обломовке".
Савинков отогнал от лица квёлую муху. Он торчал на кухне в одиночестве. Марья доварила щи и пропала. Юсси переколол дрова, заправил топку в пристройке и тоже улетучился. С пассивным застольем примиряли мысли о затяжном переходе по жаре, который сейчас проделывал бы, не встреться Ежов. "Из двух зол выбрал меньшее, но почему в последнее время приходится выбирать только из зол?" — Савинков сильнее заколотил пальцами по столу. Тут же, словно подслушивал, у порога возник чем-то нервированный репортёр.
— Хорошие новости, — начал он, запинаясь. — Ступай, брат, за мной. Надоть.



[1] Без ушей (франц.)
Tags: Нигилист-невидимка
Subscribe

  • Настоящий детектив

    Жорж Сименон за работой Вот так открываешь файл и с первого взгляда понимаешь, что видишь детективный шедевр. Стиль великого Маэстро буквально…

  • Криповая НФ

    Городской хоррор вполне может быть биологической научной фантастикой.

  • Сезон продаж близок

    Пора делать лунные календари.

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments