bloody_icon (bloody_icon) wrote,
bloody_icon
bloody_icon

Categories:
  • Mood:

Нахуячил и захуячил

Так они тогда и выглядели
Gorky,_Piatnitsky
Оказывается, в реальной жизни Горький приезжал в 1903 году в Санкт-Петербург и останавливался у Пятницкого.

"Недавно мне пришёл конверт. В нём лежали три рассказа двух разных авторов. И если "Плач девушки перед замужеством" Н. Молдаванова можно прочесть в литературном разделе этого номера…"
— Так, — помрачнел Савинков и пропустил неприятный кусок.
"В. Ропшин — молодой, подающий надежды писатель, реалист, стоящий в позе декадента. Его рассказы "Факультет" и "Сумеречный гений" напитаны пафосом борьбы. В них много желания, но — ни капли умения.
"Сумеречный гений" по форме является зарисовкой. В нём нет истории. Есть мятущиеся образы берлинской литературной тасовки — галдящие, спорящие и, безусловно, сильно пьющие люди. Вся их возвышенная германская пылкость больше напоминает пьесы Пшибышевского — "целая Голгофа мучений и боли, целая геенна борьбы с самим собой". Это восторг и ярость маниака, неизменно переходящие в стадию упадка и творческого бессилия.
"Факультет" более близок к рассказу по форме, но по стилю заметно, что и тут не обошлось без Пшибышевского. Тут его "Синагога сатаны" на петербургский лад. Броское перечисление прилагательных — В. Ропшин рисует картину ламинарными мазками, показывая протестный настрой юридического факультета и его участие в студенческих волнениях 1899 года. А ведь корни литературы — это люди и только люди. Писателю полезно изучать людей, жизнь, которой они живут, условия, которые оказывают на них влияние. Чтобы поднять читателя над его внешними условиями бытия, вырвать его из цепей унизительной действительности, нужно увлечь за собой в глубину текста, которая для этого должна быть создана. Но в "Факультете" нет глубины и нет глубоких характеров. Нырнув в эту мелкую реку, читатель расшибётся о её плоское дно. Уважение к писателю как дружескому и великодушному проводнику, создателю новой, "второй" природы возникает, когда читателя проводят сквозь жизнь, с которой он хорошо знаком и при этом учат чему-нибудь новому, чего он не знал и не замечал в человеке. Для этого писатель должен уметь понимать людей, знать их гримасы и повадки, а это даётся только разнообразием и значительным объёмом увиденного. Не факультет задаёт тип студента, а студенческие характеры создают образ факультета.
Быть писателем — великое счастье, ибо Вас будет читать народ! Молодой автор В. Ропшин искренне и ненасытно жаждет свободы — в ней красота и правда! Так пусть же он оторвётся от затхлого мира факультетов и смердящей богемы Берлина и вольётся в жизнедеятельный народ, потому что на заводах и фабриках происходит сейчас рождение нового психологического типа, ищущего путь созидания новой общественной морали, новой жизни и нового искусства!"
— Из-за этого я пошёл в Петропавловскую крепость и ссылку? — беззвучно прошептал Савинков. Взгляд его обратился в пустоту и замер.
"Горький поймал меня в ловушку, а я поверил ему, поддался ему, не заметив лживого двоемыслия и противоречивого вывода. Как глуп и наивен я был тогда!"
— Ну, да, проходная рецензия Максима Горького. Там сотни их, — кивнул критик на стопы "Курьера". — Он самотёчные рассказы как семечки лузгал, а в "Курьере" отзывы давал за копеечку. Не то, чтобы беден, просто ему это нравилось.
— У меня в "Курьере" рассказ вышел, — глухо сказал Савинков. — "Терновая глушь". Я его в ссылке написал и из Вологды отправил. Номер за восьмое сентября прошлого года. У вас должен быть.
— Так вы Канин?
— Второй раз Ропшиным не подписывался, вдруг в редакции запомнили.
— Почему, простите, выбрали такой псевдоним?
— Дочь не выговаривала "Таня", — Савинков нежно улыбнулся. — Называла себя Каней. Вот и я назвал себя Каниным, на удачу.
— Действительно, повезло.
— Не надо было посылать Горькому, — лицо Савинкова окаменело. — Надо было прямиком отправлять в "Курьер". От Горького одни неприятности.
— Ищите Горького в себе, — посоветовал критик. — Где-то в глубине вашей души есть мудрый внутренний рецензент. Он всегда поможет толковым советом, а мнение авторитетов до добра не доведёт, это я вам как битый авторитет говорю. Найдите в себе своего маленького внутреннего Горького, консультируйтесь с ним в минуту писательского затыка, так обрящете литературный успех.
— Если бы я нашёл в себе Горького, я бы его задушил, — признался Савинков.
Критик вскинул голову. В глазах его затлел смрадный огонёк.
— Кстати, вы знаете, что Горький сейчас приехал из Москвы?
— Вот как, — проронил Савинков. — И где я могу его найти?
— Алексей Максимович по своему обыкновению гостит у Константина Петровича Пятницкого на Николаевской четыре.
— Вот как, — повторил Савинков. — Буду весьма признателен, если позволите взять газету с рецензией.
— Разумеется! — злорадно осклабился критик. — Этот номер ждал вас. Он дождался.

***
Светлый пятиэтажный дом с редкими эркерами располагался возле Невского проспекта.
Савинков наказал извозчику ждать и вошёл в парадное. Дом был хоть и господский, а малочинный, швейцара тут не сидело и даже признаки обустройства его гнезда отсутствовали.
"Откуда взяться, если тут селятся издатели, проезжие писатели и тому подобная публика", — с отвращением подумал Савинков и пожалел, что не остановился у магазина купить перчатки, ведь проезжал мимо.
Он поднялся по лестнице, близоруко прищуриваясь к медным карточкам на дверях.
Константин Петрович
ПЯТНИЦКИЙ
Издатель
Савинков распрямился, оправил пиджак. Взял двумя пальцами ушки звонка и плавно, но энергично несколько раз прокрутил.
Изнутри зашумели весёлые голоса, мужской и женский. Как будто спорили дети, кому открывать, спешили наперегонки и не желали утруждать другого.
Отворил высокий господин лет сорока, с умным лицом прямых очертаний. русыми волосами, уложенными слева направо, пышными усами домиком и аккуратной бородкой-эспаньолкой. За овальными очками смеющиеся глаза. Господин был в жилете и без галстука. Вероятнее всего, сам Константин Петрович Пятницкий, директор-распорядитель книгоиздательского товарищества "Знание".
Bonsoir[1]! — выпалил Савинков, он впервые разговаривал с настоящим издателем, а не печатником подпольных брошюр, и не знал, как себя вести. — Могу я видеть Алексея Максимовича Пешкова?
Пятницкий сохранил праздничное выражение лица, однако по челу как будто пробежала надпись: "Достали авторы".
— Конечно, он здесь. Входите. Как вас представить?
— Писатель Ропшин, — Савинков переступил порог издательского дома, из вежливости снял шляпу. — Алексей Максимович давал рецензию на мои вещи…
— Алексей Максимович, — с подчёркнутым официозом, отчего ирония делалась до боли жгучей, крикнул Пятницкий, оборачиваясь в комнаты. — К вам автор! Выйдите, пожалуйста, на минутку.
Обращение к коллеге, предполагающее кратковременность визита непрошенного гостя, самонизложившегося до статуса отрецензированного автора, возвратило Савинкова в первобытное состояние. И когда в прихожую вышел Горький, его ожидал не смущённый молодой писатель, а нелегал, соучастник кровавых разбоев и убийца полицейского.
Всемирно известный литератор и драматург старательно придерживался коммерчески успешной роли босяка и скитальца, но в Москве незаметно для себя огламурился.
Писатели обменялись оценивающими взглядами. Горький был выше на дюйм, зато шире в плечах, практически, горизонтальных, старше Савинкова на десять лет и значительно более матёрый. Костлявый, но не худой, скуластый, с усами домиком, как у директора, но покороче ввиду соблюдения иерархии, он выглядел человеком значительной силы и выносливым. Густые волосы, разделённые прямым пробором, лежали широкими крыльями, почти касаясь плеч. Горький был одет в чёрную шёлковую косоворотку, подпоясанную узким ремешком с серебряными бляшками, на которых играли всполохами маленькие бриллиантики. Чёрные твидовые шаровары уходили в домашние начищенные сапоги, чтобы даже на паркете производить впечатление простонародца, не боящегося ступать по грязи.
— Здравствуйте! Ропшин? — с детской наивностью спросил Горький и обаятельно улыбнулся.
— Ропшин.
— Как вас величать по имени-отчеству? — Пятницкий был не столь проницателен и тёрт, как его компаньон, к тому же подшофе и оттого выказывал амикошонство.
— Борис Викторович, — покосившись слегка опасливо, но сочтя удобным для всех удовлетворить его любопытство, ответил Савинков.
— Меня вы откуда-то знаете, а Максим Горький в представлении не нуждается, — издатель не собирался пускать неизвестного автора дальше прихожей. — Итак, что привело вас сюда?
— Рецензия на мои рассказы в "Курьере".
— В "Курьере", — только и отреагировал на это Пятницкий.
Возникла пауза, за время которой издательские товарищии смотрели на жертву рецензии с выражением двусмысленным и многозначительным.
— И что же? — нарушил молчание Пятницкий.
— Мне угодно знать ваше действительное мнение, — Савинков спохватился и достал из кармана газету.
Пятницкий заметил на "шапке" 1901 год и с насмешкой спросил:
— Где же вы были раньше?
"В ссылке", — подумал Савинков, но сдержался.
— В отъезде, — сказал он. — Раньше в Санкт-Петербург вырваться не мог.
— Из каких мест изволите прибыть? — снисходительно испросил директор издательства.
"Из Вологды", — подумал Савинков, но привычка к соблюдению конспирации так крепко въелась, что он снова солгал:
— Из Варшавы. Так что же насчёт вашего впечатления, пан Горький? — доиграл роль до конца Савинков.
Московский рецензент тряхнул щёгольской гривой и улыбнулся с такой обаятельной скорбью, как мог улыбнуться сквозь слёзы обиженный и тут же обрадованный мальчишка.
— Признаюсь, я плакал, когда читал вашего "Сумеречного гения", — с воодушевлением отозвался Горький, являя абсолютную память. — А бунтарский дух "Факультета", вложенный в него порыв, всколыхнул во мне воспоминания о мятежной юности.
— Позвольте, — Савинков развернул газету. — В рецензии вы написали совсем другое.
— Когда первое впечатление прошло и возникла необходимость дать разбор и рекомендации, я понял, какое же говно эти ваши ранние рассказы. Все молодые талантливые авторы пишут примерно одинаково.
— Но вы сравнили моё творчество с Пшибышевским, — дрогнул Савинков. — И не в пользу пана Станислава.
— Подражание было заметно.
— Но пан Станислав гений, — Савинков вздёрнул подбородок. — Он прогрессивен, европейски мыслит и, к тому же, поляк!
— Поляк — это напыщенный пустяк с плохими остротами, — не сдержался Пятницкий.
Вспыхнув от гнева, Савинков бросился на него с кулаками. Первым ударом расквасил Пятницкому нос, вторым свернул очки. Поколотить чванного издателя помешал Горький, который быстро шагнул в драку и с маху врезал огромным кулаком Савинкову по горбу. Савинков закашлялся, машинально пригнулся, боднул головой Горького в живот и обхватил обеими руками поперёк туловища. Горький по-мужицки хакнул, согнулся, но не сломался. Отступая под напором Савинкова задом наперёд к зеркалу и своротив корзину с зонтами, лупил кулаками по спину, тщась отбить лёгкие. Попадало больно. Савинков мычал и крюком снизу-вверх тыкал Горькому в промежность, однако попадал всё время мимо яиц, а вот удары противника по спине достигали цели. Савинков потерял дыхание и упал, когда рука сама собой разжалась, и противник отступил, не достигнув стенки.
Савинков корчился на полу, но сумел вдохнуть и вернуть силу. Он встал на четвереньки, продышался и поднялся, шатаясь. Пятницкий забился за угол коридора и выглядывал, капая юшкой и благоразумно избегая боя. За его спиной мелькало женское личико, которое Савинков по причине близорукости и с устатку воспринимал размытым белым пятном без выражения. Он повернулся к Горькому и сжал кулаки. Горький оказался слегка взъерошен, и только. Богемный причесон разлохматился, но глаза горели, и всем своим видом знаменитый писатель демонстрировал превосходство опытного рецензента перед молодым талантливым автором.
Хрипло выдохнув, Савинков кинулся в атаку, держа руки перед грудью, локтями прикрывая солнечное сплетение и печень, но мощный кулак волгаря прилетел сбоку из-за пределов зоны видимости. У Савинкова полыхнула в глазах магниевая вспышка, он обнаружил, что лежит на полу, перед носом настелены планки паркета, а в голове гудит ровный шум парохода.
Он так лежал, не определяясь со своим состоянием. Потом его подняли. В вертикальном положении разум стал возвращаться. Ему сунули в руки мокрое полотенце и Савинков обтёр им лицо, поняв, что это ему пригодится.
Пятницкий куда-то исчез. Какая-то женщина неосознаваемой внешности и возраста молча стояла перед ним, понятно было только, что она в бежевой полосатой кофточке и тёмной юбке с воланами. Савинков старался не смотреть на неё. Ему было тошно и хотелось уйти.
— Не ожидал от вас, — раздражённо говорил Горький. — Точно это безобразие в порядке вещей. Вы ко всем так являетесь?
— Я сейчас уйду, — пробормотал Савинков.
— Вот ваша шляпа, — Горький сунул ему в руки шляпу и деловито отворил дверь. — Идите.
Савинков кое-как нахлобучил шляпу, протянул Горькому мокрое полотенце и вышел, споткнувшись о порог.







[1] Добрый вечер. (франц.)
Tags: Нигилист-невидимка
Subscribe

  • Библиотечка плебея

    Нашёл в интернете. Судя по формулировкам, один пацанчик от безделья фтыкал во всякие книжки - про тюрьмы, про мокруху, про жызень тяжкую и…

  • Джек Лондон и МТА

    На пике известности Джеку Лондону присылали рукописи - почитать и оценить. Бездарного автора отличает непонимание людей, жизни и тупое бездумие в…

  • Настоящий детектив

    Жорж Сименон за работой Вот так открываешь файл и с первого взгляда понимаешь, что видишь детективный шедевр. Стиль великого Маэстро буквально…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments